Безопасность, онлайн и офлайн, учебные субботы, трехлетний бакалавриат, поступление, преподаватели, бизнес и будущее университетского образования. Обо всем этом – в большом "Актуальном интервью" на канале "Студент-TV" рассказал и.о. ректора КНУ Валерий Копийка. Разговор шел о том, что сегодня больше всего волнует университетское сообщество: безопасность во время учебы, онлайн и возвращение в аудитории, укрытия, тревоги и то, как не потерять качество образования в условиях войны. А еще – о студентах, которые, по словам Валерия Копийки, за эти годы очень изменились: стали более мотивированными, ответственными и сознательными в своем выборе учиться в Украине.
Валерий Копийка – украинский политолог-международник, доктор политических наук, профессор, специалист по вопросам европейской интеграции и внешней политики стран Западной Европы, выпускник факультета международных отношений и международного права Киевского государственного университета имени Тараса Григорьевича Шевченко, лауреат Государственной премии Украины в области науки и техники за цикл учебников "Украина в мировой политике". С 2009 года – директор Учебно-научного института международных отношений, с 30 апреля 2026 года – исполняющий обязанности ректора Киевского национального университета имени Тараса Шевченко.
Почему трехлетний бакалавриат может стать проблемой для классического университета? Можно ли сокращать фундаментальные дисциплины? Сколько свобод на самом деле должны иметь университеты в формировании образовательного процесса? Как происходит нынешнее поступление в КНУ, какова мотивация преподавателей, как вуз реализует гранты и научные проекты, сотрудничество с бизнесом и откуда университет будущего должен брать ресурсы для развития? И главное – каким вообще должно быть университетское образование после всего, что переживает сегодня Украина?
– Пан Валерий, приветствую вас в нашей студии.
– Приветствую, Виталий. Предлагаю начать с короткой истории. На днях прочитал о том, что на Западе – в Ченнае и Соединенных Штатах Америки – повышают цитируемость своих научных изданий и публикаций, вставляя в них отрывки из интервью или из песен The Beatles. Таких случаев насчитали не менее 2300 только за последний год. То есть раз мы тоже упомянули The Beatles, наше интервью уже будет более цитированным. Но актуальнее сейчас для нас не The Beatles, а безопасность.
– Я бы никогда не подумал, что задам этот вопрос, но насколько безопасно или опасно сейчас ходить на пары? Мы видели, какой ужас переживает в последние недели наша столица. Ситуация безопасности изменилась?
– Если отвечать прямо на ваш вопрос, то, конечно, ходить на занятия стало гораздо опаснее, чем даже в прошлом году. Мы все понимаем, как изменилась ситуация. К сожалению, она ухудшилась, опасность стала гораздо реальнее. Мы вынуждены реагировать на эти вызовы максимально оперативно. В этой связи было принято решение децентрализовать полномочия руководителей подразделений, чтобы они могли оперативно решать, в каком формате проводить занятия – офлайн или онлайн. А когда стало понятно, что ситуация обострилась из-за обстрелов Киева реактивными дронами, мы централизованно приняли решение на определенный ограниченный период времени перейти в онлайн-режим.
Сначала это была неделя, сейчас продолжаем еще на неделю. Будем смотреть, как будет меняться ситуация. Мы не хотим переходить на длительный период в онлайн-режим, потому что онлайн-обучение, несмотря на все его преимущества, к сожалению, не может заменить живое обучение.
– Мы поговорим подробнее об онлайн, но сначала уточнении о децентрализации. Сейчас схема такова: декан или директор вне главного (красного) корпуса может самостоятельно принять решение – выходить в аудиторию или нет. Верно?
– Совершенно верно. Почему? Потому что каждое подразделение имеет свою специфику: свои условные укрытия, разное количество людей, которые могут разместиться в них. Поэтому считаем, что для оперативности принятия решений удобнее, чтобы это делали руководители подразделений. Они лишь информируют ректорат о принятых решениях, чтобы мы понимали, как в каком подразделении проходят занятия.
– И как это происходит технически? На заседании кафедры?
– Руководитель подразделения сам принимает решение – посоветовавшись с коллегами, заведующими кафедрами, либо с ученым советом, либо просто самостоятельно. Это не имеет большого значения. Дело в том, что в каждом подразделении есть свое укрытие, которое, к сожалению, не обеспечивает местом всех студентов: где-то оно вмещает около 50%, где-то две трети, где-то треть. Исходя из этого, руководитель подразделения и принимает решение. К примеру, некоторые руководители подразделений решили максимально перевести лекции в онлайн. А лабораторные занятия, если ситуация не улучшится и уровень опасности останется таким, как сегодня, будут проводить в течение всего дня, а не только в первую смену во избежание большого скопления студентов. Студентов будут выводить группами. Ведь если с гуманитарными специальностями немного легче – семинарские занятия можно проводить онлайн, то физики, химики, биологи без лабораторных исследований не смогут получить нужные им навыки. Поэтому руководители подразделений принимают решение проводить занятия в лабораториях в своеобразном ротационном режиме – с восьми утра до вечера, с учетом возможностей укрытия на случай воздушных тревог.
– Здесь возникает своеобразная дуальность: студентам хорошо, а на преподавателей ложится чрезвычайная нагрузка, ведь работать приходится не в одну смену, а в несколько.
– Да, это действительно двойная и тройная нагрузка на преподавателя, потому что обеспечить качество образования в онлайн-режиме требует двойных или тройных усилий. Надо разработать задачи для студентов, ознакомить их с этими задачами, дать поручения, затем проверить выполненное, прокомментировать, исправить ошибки и так далее. То есть, это фактически работа 24 на 7 для преподавателя.
– Я большей частью пишу вопросы и направления для разговора от руки – мне это нравится. Когда обучение проходит онлайн, возникает ощущение, что даже базовые навыки письма от руки теряются – мы же не видим, как пишут студенты по ту сторону экрана, – коммуникативные навыки теряются, социализация теряется. Одно из направлений, на котором вы настаивали, – выводить студентов в аудитории по максимуму. А сейчас вы принимаете решение, что нужно учиться онлайн. Как вам это внутреннее противоборство между аудиторным и онлайн-форматом?
– Это очень сложно, действительно очень сложно. Преимущество университета даже во время войны, особенно во время войны, заключалось в том, что мы учились вживую. Несмотря на все вызовы и угрозы, при максимальном обеспечении безопасности мы все же работали. И это было большое преимущество университета. Но мы, люди, которые здесь работаем, прекрасно понимаем: в этом году ситуация изменилась, и чтобы адаптироваться к новым вызовам, мы должны перейти в более безопасный режим. Пока это онлайн-обучение, но я думаю, что мы адаптируемся и снова сможем вернуться к живому обучению.
Кроме того, живое общение с преподавателем – это огромный плюс. Я считаю, что даже экзамены, когда преподаватель принимает их традиционно – не просто тестами, а устным опросом, где студент отстаивает свои знания и даже свои пробелы в знаниях, – это тренирует студента. Мы готовим его к дальнейшей социализации, к общению с будущим работодателем, где должен убедить, что именно он лучший кандидат среди всех претендентов, ожидающих в коридоре. Без этого полноценный учебный процесс просто невозможен.
– Социализация – это, безусловно, хорошо. Но как она возможна в укрытиях КНУ? Существует ли какое-то универсальное понятие укрытия или они для всех разные? Вот для Института журналистики, где мы сейчас находимся, или для главного (красного) корпуса – как это понять?
– Смотрите, проблема в том, что никто не думал, что будет война, никто не думал, что она будет такой. Никто не строил бомбоубежища. Все укрытия, которые у нас есть, – условны, они преимущественно защищают от осколков, небольших прилетов и т.д. Давайте говорить откровенно. Поэтому все, что мы смогли сделать за время войны, – это подготовить подвальные помещения, которые находятся под каждым корпусом, и обустроить их, по возможности, под укрытие.
Где-то ситуация лучше – спонсоры смогли профинансировать и сделать вполне приличные укрытия, но это опять же не бомбоубежище, а именно укрытие. Где-то просто убрали, покрасили подвалы, расставили парты и т.д. В результате сегодня в университете есть три типа помещений: укрытие, где можно просто переждать воздушную тревогу; укрытия, в которых могут проходить занятия, потому что там созданы минимальные для этого условия; и укрытия, оборудованные техникой, которые почти полностью соответствуют аудиторным условиям. Таких немного, честно вам скажу.
– Почему немного? Почему за четыре года не удалось создать настоящие укрытия?
– Это огромные затраты, значительные капитальные издержки. Делать укрытие под уже построенными корпусами очень сложно: есть фундаменты, рассчитанные на определенные нагрузки, и копать внутри без инженерных расчетов и усиления конструкций практически невозможно. Строить отдельные помещения рядом с корпусами тоже где-то просто дорого, а где вообще невозможно – как здесь, в Институте журналистики или в Институте международных отношений: рядом просто нет места, где можно было бы начать копать. В главном корпусе, пожалуй, тем более нет – разве что в ботаническом саду, но это уже было бы кощунством.
А вот относительно главного корпуса скажу, что потенциал там гораздо больше, потому что это старое здание, большое по площади. Недавно я для себя открыл прекрасное место – примерно 350–400 квадратных метров, со старыми кирпичными сводами еще царских времен. Если там все сделать правильно с инженерной точки зрения и углубить почву примерно на метр, получится прекрасное укрытие, которое в будущем можно будет использовать в качестве арт-холла, места для общения студентов и преподавателей. Потенциальный спонсор уже осматривал это помещение, и, возможно, вскоре там начнутся работы. Поэтому мы продолжаем искать резервные возможности и в других корпусах, чтобы обустроить их под сложившуюся ситуацию.
– Пан Валерий, вы обобщили укрытие словами "достаточно приличные". А что именно означает "достаточно приличные"?
– Смотрите, приведу пример экономического факультета. Туда пришел выпускник университета и профинансировал ремонт и обустройство укрытия: современную мебель, современный дизайн, соответствующую технику, вентиляцию воздуха. То есть студент там не испытывает разницы – работает он в аудитории или в укрытии. Итак, есть укрытие, где можно просто переждать, а есть укрытие, где можно полноценно учиться.
– У нас есть факультеты и институты, где студентов немного. Может быть, там количество мест в укрытиях соответствует потребности, или такого не бывает?
– В основном это естественные факультеты – там студентов действительно немного. Немного по сравнению с Институтом журналистики, где две тысячи студентов, и каким-то естественным факультетом, где их 250. Конечно, разница ощутима, но укрытие на 250 человек – это тоже вопрос. Есть ли у нас такое укрытие? А может, несколько – по 50 в каждом, то есть пять по 50?
Скажу так: до тех вызовов, с которыми мы столкнулись в этом году, укрытий нам вполне хватало. А теперь мы ввели комбинированную модель: в офлайн-режим выводим то количество студентов, которое может принять укрытие. Например, в Институте журналистики, насколько помню, 700–800 студентов могли учиться одновременно, плюс персонал – и именно столько укрытия могли защитить во время воздушных тревог.
Сейчас ситуация осложняется не только тем, что мы должны защитить студентов, которым пришлось учиться. Есть еще вопрос: а что делать студентам, которых воздушная тревога застала на полпути – между домом и учебным корпусом? Или преподавателю, которого застала тревога по пути в университет? Как тут быть: пара должна была начаться, а преподаватель или студент не доехал, прячется в метро, связи нет. Или наоборот – у кого-то связь есть, у кого-то нет. Именно поэтому мы приняли такое решение о децентрализации принятия решений деканами, директорами и преподавателями.
Я лично как читающий лекции профессор договорился со студентами так: несмотря на то, что во время воздушной тревоги занятия формально должны прекращаться, мы подходим к этому творчески. Если преподаватель находится в безопасном месте и определенное количество студентов тоже в безопасном месте, мы продолжаем занятие – даже в смешанном, офлайн-онлайн формате. Лекция или семинар записываются и затем распространяются в открытом доступе для тех, кто не смог их прослушать, потому что был в пути или в укрытии без связи.
Почему мы приняли именно такое решение? Потому что универсальная рекомендация Министерства образования предполагает, что занятия должны быть прекращены во время тревоги. Но помните, были дни, когда воздушные тревоги продолжались по 22 часа в день.
– Да, это правда, и на прошлой неделе тоже.
– Соответственно, в таком формате любые занятия вообще невозможны, а это подвергает сомнению сам учебный процесс. Задача врага – дестабилизировать нас, заблокировать любую деятельность, в том числе образовательную. Поэтому нам приходится как-то адаптироваться к этому. Если преподаватель в безопасности и может читать лекцию, а треть студентов тоже в безопасности и может ее слушать, – процесс происходит.
– Кстати, как вы советуете решать дилемму по поводу тревоги во время дороги? Например, студент или преподаватель на "Гидропарке" или на станции метро "Лесная", а университет - возле станции "Университет". Началась воздушная тревога, доехать невозможно. Что делать?
– Искать укрытие. На первом месте – собственная безопасность, а уже потом обучение. Какой смысл в обучении, если попадаешь под обстрел? Так что безопасность – всегда на первом месте. А запись лекций и семинаров остается уже на совести студентов.
– Посмотрят или не посмотрят – зависит от мотивации?
– Конечно, от мотивации. Но скажу вам: сегодняшний студент, оставшийся в Украине, чрезвычайно мотивирован. Это уже не тот студент, который был до войны, и не те отношения, которые были между студентом и преподавателем до войны. Это совсем другой формат взаимоотношений, который сложно передать словами. Бывает, когда не успеваю себя проконтролировать, называю их детьми: "Дети, ну все, хорошего вам дня" – и так далее. Это чувствует большинство преподавателей – такое отношение к молодежи, с которой мы общаемся, когда речь идет и об ответственности, и о передаче знаний. Это не значит, что мы снисходительно относимся к тому, как они учатся. Требовательность, возможно, даже растет, но вся она, знаете - с любовью. Я знаю случаи, когда преподаватели ставят двойку, а у них слезы на глазах. Но именно так и происходит воспитательный процесс. Дети действительно стали другими. Изменилось не только отношение преподавателей к студентам – сами студенты стали другими, мотивация их выросла в несколько раз. Поэтому я почти уверен: все, кто имеет возможность просмотреть лекцию, семинар или другую рекомендуемую литературу, это делают. Я это ощущаю.
– А что их мотивирует? Мы как раз приближаемся к вступительной кампании – посмотрим, кто эти студенты.
– Думаю, здесь комплекс причин. Во-первых, оставшиеся здесь видят свое будущее в Украине. Это очень важно. Несмотря на все вызовы внутри страны – и войну, и политическую ситуацию, и все остальное – они понимают, что не хотят жить за границей. Возможно, кому-то придется поехать и поработать где-то там, но их корни, их душа все равно останутся здесь, и они будут делать все, чтобы Украина развивалась.
Более того, мы все понимаем: после завершения войны спрос на профессиональные кадры в Украине, который ощутим уже сегодня, завтра будет еще больше. Поэтому самореализоваться здесь, в собственном государстве, будет гораздо легче и проще, а уровень зарплаты будет не ниже, чем за границей. Уже сегодня бизнес испытывает колоссальный спрос на профессиональные кадры.
– В последние недели украинские медиа пестрят сообщениями о том, как украинская молодежь воспринимает информацию. Вы тоже видимо видели: по приведенным данным, только каждый второй ученик старших классов способен воспринимать большие тексты. Также периодически перед НМТ появляются публикации о невысоком уровне подготовки будущих студентов – мол, они не способны на то, не способны на это. Как вы относитесь к таким новостям?
– Смотрите, все эти публикации обобщают проблему. Приведу другой пример – новость из американской жизни: украинский дизайн-бизнес вытесняет американских дизайнеров – и по качеству, и по стоимости, и по скорости выполнения работ. Американские дизайнерские компании сейчас в срочном порядке нанимают украинцев, чтобы быстро научить их базовым элементам работы – просто потому, что им не хватает кадров. Это как раз о качестве нашей молодежи.
Не знаю, с чем это связано: с традицией украинского общества давать образование каждому ребенку, семейной традицией инвестировать в ребенка по максимуму, чтобы он получил высшее образование и развился, или это какой-то наш украинский генотип. Но сегодня украинская молодежь показывает трендовые результаты по всему миру. И это не только пример США – в любой стране, где реализуется молодежь, она демонстрирует очень прогрессивные, передовые тенденции. Она талантливая, напористая, мотивированная.
Первого сентября в некоторых подразделениях я выступал с приветственным словом, и главное, что я повторял во всех аудиториях: глядя на этих детей, которые пришли первого сентября в Университет Шевченко учиться во время воздушных тревог – они уже герои, действительно герои. Поэтому их мотивация колоссальна.
Да, есть общие проблемы, связанные с интернетом, гаджетами, трудностями с усвоением больших текстов и т.д. И сама задача высших учебных заведений – эти вещи скорректировать. Учебный процесс должен быть жив, в аудиториях, в общении с преподавателем. Именно такое живое общение формирует мировоззрение. А задача классического университета – не просто научить студента выполнять конкретные операции или запоминать факты и даты. Это задача профтехобразования или узкоспециализированного образования. Университет – это классическое образование, выпускник которого должен обладать высоким уровнем ментальной, аналитической подготовки. Это человек мыслящий, который подвергает сомнению все, что слышит, критически анализирует. Вот что такое университет. Университет должен научить человека логически мыслить.
– Вы говорите о мотивации, но теперь, может быть, придется учиться еще и по субботам. Насколько обучение по субботам повлияет на мотивацию?
– Придется – мы уже учимся. Решение было принято, и первая рабочая суббота уже состоялась. Скажу несколько слов, почему мы приняли решение. Мы не знаем, какой будет зима: готовиться стоит к худшему, а если ситуация окажется лучше – это будет просто подарок. Поэтому десять суббот у нас будут рабочими: фактически на две недели сократим первый семестр и завершим его раньше – примерно в конце ноября. А если сожмем еще и сессию, первый семестр фактически завершится в начале декабря.
Было время, когда мы учились и по субботам, и это была вполне нормальная история, ни у кого не вызывавшая вопросов. Когда-то у нас было по четыре пары в день, и это не перегружало студентов. Поэтому к нынешним нововведениям в учебном процессе, ограничивающим реальную автономию университетов, я отношусь несколько критично. Когда я учился, у меня ежедневно было четыре пары, и занятия завершались в восемь вечера – просто для сравнения.
– А как вы относитесь к реформе образования? Вопрос, конечно, очень общий – трехлетний бакалавриат. У нас на кафедре аудиовизуальных медиа мы часто обсуждаем эту тему, психологически готовимся к ней. Какое у вас отношение – это плюс или минус?
– Это огромный минус. Я очень отрицательно к этому отношусь. Но, к сожалению, университеты никто не спрашивал, когда начинали этот эксперимент.
Я отношусь негативно, потому что с теми ограничениями, которые есть сегодня по закону о высшем образовании и соответствующими нормативными актами, жестко регламентирующими академическую деятельность университетов, мы придем к тому, что трехлетний бакалавриат превратит университеты в узкоспециализированное профтехобразование. Университетам придется сжимать четырехлетнюю программу в трехлетнюю – и это касается и химиков, и физиков, и гуманитариев. Они вынуждены будут отказаться от логики, философии, истории Украины, кстати.
– Это катастрофа – если уберут историю Украины?
– Катастрофа по каждому предмету, конечно. Как быть без логики – той общеуниверситетской дисциплины, о которой мы с вами только что говорили? Как без нее вообще можно обойтись? Человек может быть классным биологом, но без фундаментального общеуниверситетского мировоззрения.
А что касается истории Украины – приведу пример, который всегда привожу: мы воспитаем высокопрофессионального химика, который сочтет себя "человеком мира" в лучшем случае и будет работать там, где просто больше платят. А его национальные корни ему будут безразличны. О запорожском казачестве он когда-то слышал в школе – хорошо или не очень, – о характерщиках тоже, возможно, слышал, а может, и нет, не знает, что это такое. И вообще о происхождении Украины мы будем тогда говорить в духе того, что Украина – "негосударство".
Если мы будем воспитывать именно так и будем формировать узкоспециализированных профессионалов, а они потом будут работать на другую страну, – значит, мы вкладываем средства в людей без ощущения патриотизма, без понимания собственных корней, своего генотипа. Это трагедия, подлинная трагедия.
Полная версия интервью доступна по ссылке
Читайте также: "Это как космический корабль в хирургии": главный хирург ВСУ Константин Гуменюк – о работе Da Vinci и боевой травме.
Присоединяйся к нашей армии антикоррупционеров! Подписывайся на нас в Telegram, WhatsApp, Facebook, Youtube, Twitter, Instagram и TikTok!
